Казалось бы, что может быть интересного в книге с таким названием? Оказывается, масса любопытного, потому что книга написана интересно, прекрасным языком и отлично читается даже сейчас, через много лет после ее издания. Мне она попалась в руки, когда я был подростком, и несмотря на то, что я не понмал химических формул - читал ее с интересом и удовольствием, как хороший детектив. Вообще, наверное, это основное свойство хорошей научно-популярной книги.

Каждый химический элемент (в издании на которое я даю ссылку, их ровно 100, в более новом издании уже было 105) описан с различных сторон - история его открытия и применения в быту и технике, свойства, а также современное и перспективное применение (тут приходится вспомнить что книга издана четверть века назад).

Электронный вариант издания 1977 года

Первым киберроманом называют новый проект Бориса Акунина, представленный публике на Московской международной книжной выставке-ярмарке. Собственно, речь идет о книге под говорящим названием "Квест".
Бумажное издание выйдет из печати лишь через месяц, но уже сейчас доступна сетевая часть проекта. На сервере elkniga.ru выложена вводная часть нового романа, которая дополнена элементами компьютерных игр. Сетевой читатель вынужден путешествовать по отрывкам сюжета с многочисленными отступлениями, экскурсами в историю, а также музыкальными отрывками, статьями и микроиграми. При этом ответы на виртуальне загадки содержатся в бумажной книге, а ее, как мы уже говорили, еще нет в продаже. Да и в Сети на сегодняшний день доступна лишь часть нулевого уровня. Чтобы продвинуться дальше, нужно будет оплачивать каждый уровень. Как играть в книгу-игру, пока не совсем понятно.
Сам Акунин рассказал журналистам, что осуществил свою давнюю мечту, соединив в одном проекте два любимых занятия - выдумывание авантюрных историй и компьютерные игры. Однако создается впечатление, что гипертекстовый проект - всего лишь часть рекламной кампании по раскрутке бумажного издания. Причем Акунин - не первопроходец в виртуальном пиаре книг. Начало подобными акциями положил в свое время Стивен Кинг, продавая в Сети каждую главу книги "Растение" по одному доллару.
(http://www.vesti.ru)
 

Купила книгу Славы Сергеева. Автор начитан, с чувством слова, и может рассказать внятную историю. (Извини, Слава, всю книжку я всё-таки не прочитала... Пока, во всяком случае...) Я прочитала две истории (повести) - про художника Ващенко, и про то, как автора пригласили сниматься в кино в эпизоде (ничего не няли, дело закончилось пьянкой).
Прямо скажем, есть книжки и хуже. Но и эта могла быть лучше. Например, я не люблю нецензурщины (такую "литературу" можно каждый день читать на заборе). То есть мат, который автор использует, в общем-то, через силу, здесь абсолютно не нужен.
Но более всего расстроила авторская ирония (к себе, к миру, к персонажам и др.). Несерьезное отношение к жизни не утешает читателя. Стремление "угодить" (подхохмить) раздражает. Быть выше "иронических детективов", но ниже даже добротного соцреализма - неужто это задача для подлинного творца?!

Роман главного фантаста моего детства, после Брэдбери, который дошел до меня только сейчас (спасибо френд-ленте).

Я, честно говоря, брался читать с мыслью о том, что будет присутствовать некая «детская адаптация», которой оказалось на деле много меньше, и которая, в основном, сводилась к возрасту главных героев.

Поселок. В основном – действительно поселок. Это большая часть книги. Поселок, который населяют люди, земляне, спасшиеся с потерпевшего крушение на неосвоенной и неисследованной планете, экспедиционного корабля «Полюс». Со связью, для пущего драматизма, тоже случилась проблема, как и с расколовшимся атомным двигателем, из-за чего оставшиеся в живых вынуждены были бежать от радиационного облучения в надежде на выживание.

Сюжет, может быть, не слишком нов, но вполне достаточен даже для фильма. Точнее сказать, я и видел почти всю книгу какими-то чересчур киношными картинками, и эти образы поменялись уже ближе к концу, став чуть более реальными.

Единственное, что фильмов таких теперь не снимают. Т.е. такой сюжет сгодился бы для отличного советского фильма, но не для кино нынешнего. Кому нужен сейчас дикарский быт, неловкие чувства, длинные походы в горы? Кому интересна сейчас научная фантастика, в которой, в сущности, почти нет экшн-элеметов? Разве что флора с фауной помогла бы развернуться мастерам спецэффектов…

Здесь нет такого точного и подробного описания персонажей, как, например, у Гришковца, у которого прописано все, от лишней волосинки в носу до какой-нибудь мелочи, вроде определенного движения губ героя в стрессовых ситуациях. Зато здесь есть МИР. Продуманный, хищный, мрачный, обманчиво сравниваемый с земным. Чужой мир.

Эволюция поселка, жизнь и чувства детей, которые не видели иного мира, кроме мира неприветливой планеты, ее зловещая, сказочная флора и фауна, воспоминания взрослых, четкие, характерные, но не слишком яркие персонажи, мечты, надежды… В конце концов, достаточно захватывающий, немного виляющий в стороны, финал, когда страницы глотаются очень быстро и начинаешь сопереживать героям так, что не в силах оторваться. Примерно так.

Достаточно и нелогичных моментов, которые я почувствовал только по прочтении книги целиком. И это тоже важно. Важно, что книга оставляет впечатление, заставляет что-то вспомнить, что-то передумать, не вылетает из головы через 10 секунд после прочтения и, главное, дает почувствовать детство что л... Просто я очень давно не читал такой, той самой фантастики…

Совершенно ясно, что каждый получит свои эмоции (может даже и негативные) от этой книги, поэтому могу рекомендовать ее только тем, кто еще не вырос (и, скорее всего, уже не вырастет) из «брэдбериевской» фантастики и любил книги Булычева в детстве.

«Клеа», являясь завершением квартета, само собой должна подтверждать поговорку «Конец – всему делу венец», и тут Даррелл раздает всем сестрам по серьгам. Декорации развернуты – война, на фоне которой образы и события заостряются – всегда вблагодатная почва для рассказчика, взятый верно фо, однако фон этот – без особого действия, создатель текста неумолимо и размеренно награждает и наказывает героев, ожидающих расправы за то, что вели себя хорошо/плохо, полностью подчиняясь его воле.
Скажите, вы знали, что главный герой таки найдет свою любовь? А что это будет Клеа? А кто еще мог быть? Собирательный образ всех светлых женщин мира – умеющих ждать, понимать, принимать, тех, у которых любовь – от сердца, не от живота, такая не устроит истерику – просто повернется и уйдет, есть куда – в себя. Это не Жюстин, мечущаяся между призрачными жизнями, потерянная навсегда в Александрийских улочках маленькой девочкой, не Лейла, отдавшая свою жизнь на откуп сожалениям о несделанном и неслучившемся, это Клеа – искренность в чистом виде, всегда пополняющийся стакан, еще один вечный архетип.
Каждый получает то, что получает, не только герои - вдумчивый читатель, который имеет наметанный глаз на аллюзии – несомненно найдет их величайшее множество, тот, кто ищет качественной и «вкусной» литературы ( ужасное слово, я понимаю) – будет сыт. Интересно – параллели с картами таро, это было адумано изначально, или уже по ходу книги появились явные маячки? Если первое – Даррелл великий конструктор, второе – великий маг языка. Больше хотелось бы верить во второе, но все-таки, скорее первое.
И еще, когда читаешь все четыре книги – это как ступеньки, с каждым уровнем - вверх. Мне кажется, что Даррелл так описывал свое мироощущение, то которое касается чувств, то, как он сам учился любить. Вначале – юно, захватывающе, выматывающее, потом – мнимая близость, с оглядкой на обстоятельства, и лишь за тем – то чувство, которое называют любовью, но это не любовь, нет – это естественное состояние двух душ, которые есть – одна.

     Девятнадцатый век. Неторопливые записки помещика Александра Львовича Ларионова.     Книжка была проглочена враз! Почему? Она же ни о чем! О том, что всё приходит и уходит… Без аффектации.     Мы так не привыкли и приучены не к этому. Всю жизнь взываем, нервничаем, стенаем, задаемся "вечными" вопросами, терзаем, терзаемся и «вспухаем от ощущения собственной значительности».      А он пишет как дышит. Спокойно, ровно, не думая о процессе. Что нам тут незнакомо? Всё знакомо, до ненужности! И ловишь себя на чувстве, что просто хочется качаться на этих словесных волнах поплавком безмозглым. Если это «про жизнь», оно утешает в ее горести. Если «про литературу», то близко от ее истоков, - рассказывать истории. И то и другое – как-то душу врачует.     А в конце у него так: «Смотрю на деревья, мокрые до черноты. Туман. Капель. Так лежал, слушал и дышал, дышал…»

Блистательное величие.
Воспоминания йогина дзогчен
Тулку Ургьена Ринпоче.

480 стр., мягкий переплет, большой формат, множество ч/б фотографий (правда, в основном мелких), словарь и примечания в конце.

Ожидания
Полистав в магазине, предположил, что книга будет чем-то напоминать "Мистиков и магов Тибета" Александры Давид-Неэль (сразу попал на эпизод, где один путешествующий лама использует в качестве слуги мертвеца).

О чем
Очень быстро выяснилось, что на Давид-Неэль это повествование не слишком похоже. Оно собрано учениками автора на основе его устных рассказов, а потому стиль повествования простой, и несмотря на большой объем, книга читается быстро и легко.

Здесь нет философских рассуждений, нет рассказов об учениях или фрагментов религиозных текстов. Это рассказ о жизни и быте, об учителях и об стории большой семьи – семьи не только физической, но и духовной. Умершие близкие, родственники и ламы скоро воплощаются в тех же семьях, где жили раньше, или в семьях своих знакомых и учителей. Хотя люди верят в подобные перевоплощения, из некоторых эпизодов создается впечатление, что некая для условности в этой традиции все же есть.

Мистика и магия показаны через чьи-то рассказы и легенды – тибетцы могут быть большими скептиками и верят только авторитетным учителям. Много внимания уделяется объяснению традиции передачи учений, которая происходит в основном устно, и люди отправляются в разные места Тибета к разным учителям за знаниями.

Каждая глава разбита на несколько кратких эпизодов или сценок, связанных между собой действующими лицами, и эта форма организации текста, а также динамичный, живой язык и юмор, способствуют легкости восприятия. Много разных любопытных деталей и мелочей, которые трудно заметить со стороны тем, кто ненадолго приезжает в Тибет (или куда угодно). В общем, прочитал с удовольствием, будто сам там побывал.

Кому будет интересно
Помимо буддистов, поклонникам тибетской культуры.

"всякое творчество, даже дилетантское, неизбежно связано с мизантропией, эгоизмом и мечтами о жизни в безвоздушном пространстве, со светлыми грезами о том, что все семейные и служебные обязательства куда-нибудь однажды денуться вместе с доставшими сослуживцами..."



После прочтения этой книги, которая по своей сути просто объемный сборник накопившихся рецензий, пересматриваешь свое отношение к автору. Начинаешь его больше уважать, наверное. Все-таки ЮГ колоссально насмотренный человек, что понятно не по алфавитному указателю, а после прочтения опредеенных рецензий, в которых автор провоит параллели с таким множеством картин, что свидетельствует о нешуточной насмотренности, хорошей памяти и развитом воображении.
Гладальщиков не без греха. Часто его подводит чувство юмора, случается, что он наделяет просмотренные картины слишком уж замудренным смыслом. Иногда просто напросто недооценивает режиссеров, как в случае с Мишелем Гондри. Возникло ощущение, что он «Науку сна» вообще не смотрел, ведь упоминается картина, как неудачная, и то вскользь.
Но, все же читать интересно.
Гладильщиков своего рода переводчик. Переводчик с киноязыка на человеческий. Приятно читать о фильмах, которые ты понял не до конца, узнавая что-то новое, что было где-то рядом, но ускользнуло от понимания.
Это у него получается прекрасно.

Некоторые из очевидных глюков:

Называет самым дорогим фильмом в истории российского кино «Сибирский цирюльник»
45 млн. долларов. Говорит, что у нас таких дорогих картин не бывает сравнивая с Героем (Китай – 30 млн). Забывая упомянуть 40 млн «Кочевника» (Казахстан).

Самый большой промах этого сборника, опция «Наш вариант слогана». Некоторые варинты, предложенные остроумным автором просто вгоняют в ступор. Они просто идиотские.

Лимита по-американски (про «Банды Нью-Йорка»)

Есть знаки Зодика, Но есть значки («Зодиак»)

Она на пальчиках привстала и подарила губы мне (а я оказался сволочью) («Бегущая по волнам»)

Описывая фильм «Читай по губам» не делает ни одного упоминания автора сценария известного писателя Тонино Бенаквисты, все приписывается Жаку Одияру.

Путает годы выхода фильмов.

И все закончу на положительной ноте. Главное достоинство книги: она создает желание смотреть кино. Делать это как можно чаще. Больше задумываться, анализировать, искать трактовки, смысл. А это здорово.
Кстати, из 240 фильмов, рассмотренных в «Справочнике грез» я не видел – 60. Серьезное упущение. Начинаю работать над этим.
А вы сколько не видели? Посчитайте по алфавитному указателю.

Странное впечатление после прочтения. С одной стороны интересно и о Коко почитать, о ее окружении, жизни (не только ее, но и о том времени). С другой стороны, видимо язык какой-то сухой немного, но читается не взапой. Что для меня грустно немного. Есть, конечно, замечательные моменты, которые хочется еречитывать и брать на карандаш...

( Немного цитат )А вообще замечательно открывается характер Шанель, постепенно, через какие-то события. Именно знакомишься. И с характером, и с ее мировоззрением, и начинаешь понимать эту женщину и удивляться ее упорности, умению идти вперед и, конечно, таланту, который смог пробиться несмотря ни на что.
Отношения с друзьями были тоже не совсем обычными. Вот как, кажется, можно дружить с женщиной, которая постоянно тебя укалывает. ( Например )Но, мне кажется, такая дружба была. И нужна она была обеим женщинам. В мирное и успешное время обе опускали друг друга на землю, а в сложные времена обе всегда были готовы помочь друг другу.
Коко, как умная женщина, была еще и иронична. И ее выходы из ситуаций блестяще. ( ... )

Давно хотелось подобраться к теме "Игры в бисер" Германа Гессе. Но куча всяких дел, а вернее лень-матушка раз за разом дает возможность отложить все на завтра. Приходится, как ежу из анекдота, ждать хорошего пинка в виде стимула.

В данном случае пинком послужила дискуссия в одном из ЖЖ-сообществ, которая темы "Игры в бисер" коснулась только краем, однако этого оказалось достаточно



"Игру в бисер", Гессе писал в эпоху расцвета фашистской Германии, сторонником которой не являлся. Даного факта вполне достаточно, чтобы понять мотивы. Гессе, как человеку адекватному, нормально мыслящему, необходимо было создать что-то, что шло бы вразрез со всеобщей эйфорией фашистского государства, что снова бы вернуло исконные ценности во главу угла (пусть даже и в выдуманной реальности) вместо находящихся там чистоты арийской расы и прочих deutschland uber alles. И он написал очень интересную антиутопию, если смотреть с точки зрения гитлеровской Германии, а вернее утопию в прямом смысле этого слова.

Сопоставление перипетий повести с перипетиями реальной жизни того времени, поиск параллелей и взаимосвязей, а также выяснение, как среда влияла на создание произведения, безусловно, интересны, но все это пока стоит оставить в стороне. Просто потому, что "Игра в бисер" актуальна и вне исторического контекста, в котором создавалась.

Первое впечатление от книги двойственное: Гессе настолько великолепно передал смысл существования игры, что возникали даже мысли, а почему бы не создать в нашем мире нечто наподобие Касталии, где как в оранжерее будет расти и созревать все самое лучшее, чего достигло человечество. И тем боле разочаровывающим оказался конец повести. Что это? Замысел оказался настолько большим, что Гессе с ним не справился и потому так банально закончил повествование? Если так, то к чему тогда эти несколько сотен страниц? Похоже на обман. Такое же разочарование испытываешь, когда в конце книги, пройдя все перипетии реального сюжета и сопереживая реальному герою, вдруг выясняешь, что это был сон автора.

Гессе действительно закончил повесть не по законам жанра и обманул, таким образом, читателя. Либо все должно быть хорошо до конца, либо Йозеф Кнехт должен был погибнуть в борьбе за свое дело, например. Либо должен был возникнуть неожиданный поворот сюжета, выводящий повествование на новый уроень. Однако…

У попа была собака,
Он ее любил,
Она съела кусок мяса,
Гессе Кнехта утопил

…Кнехт утонул. Причем банально и очень буднично. Такие мысли приходят в голову на первый взгляд.

Но если посмотреть шире, становится понятно, что смерть Кнехта столь бесславна, столь быстра, сколь и закономерна. И здесь дело уже не в жанре и общепринятых законах композиции.

***

Когда любой вид деятельности, например искусство, обособляется от повседневной жизни, поначалу это дает хороший стимул к развитию. Действительно, мастера в данном виде искусства полностью отключаются от отвлекающего и даже разрушающего воздействия внешней среды и целиком посвящают себя елу. Но с течением времени здесь есть только два пути. Если озеро лишить источников свежей воды, оно либо высохнет, либо, если климат позволяет, превратится в болото. И болото и растрескавшаяся от засухи земля сами по себе могут быть довольно красивыми, но они не являются озером. Точно так же любой обособленный вид деятельности либо умирает, либо вырождается. "Искусство есть искусство есть искусство".

Определенные рамки, ограждающие и сберегающие, безусловно, необходимы, однако, например, временное затворничество и отшельничество суть разные вещи. Если первое помогает лучше сосредоточиться на проблеме, понять ее, то второе – в конечном счете потакание собственным слабостям и уход от жизни. Нет ничего сложного в том, чтобы стать отшельником и предаваться размышлениям в тиши и спокойствии, и гораздо сложнее стать отшельником, живя в повседневной реальности.

Во избежание споров следует оговориться – предыдущий абзац стоит рассматривать только в применении к Касталии, а не к мировым религиям, ибо в последнем случае не все так просто.

За примерами того, куда заводит жизнь в вымышленном мире, далеко ходить не надо. Выше отмечалось, во что может превратиться озеро. Это что касается систем. Есть еще третий путь, индивидуальный. К примеру, один немецкий философ настолько глубоко ушел в философию, что лишился рассудка. "Поэмой – больше, человеком – Ницше".

Итак, просится сравнение Касталии с оранжереей. Цветы живут на полном иждивении, существуют сами по себе, пользы не приносят, требуют ухода и внимания, взамен дают лишь эстетическое наслаждение. Их оправдывает только то, что они растут по произволу садовника. В случае если во внешнем мире происходит катаклизм, то первой гибнет оранжерея – не до нее становится. Гессе прямо пишет: в случае войны финансирование Ордена извне прекратится. Вообще иногда невозможно избавиться от ощущения, что касталийская действительность в несколько урезанном виде описана в "Машине времени" Уэллса с той лишь разницей, что у Гессе морлоки не требуют жертв.

***

Кнехт, попав в структуру и взойдя на самый ее верх, получает отличную точку обзора происходящего. Увиденное укрепляет его в мысли, что из Касталии надо уходить в большой мир. Видит ли Кнехт бесперспективность своего пребывания в системе или грядущий останов всей системы – неважно. То что самы главный человек в Ордене в нем разочаровался, говорит о многом.

Но прав ли он, уходя по-английски? Ведь он полностью выключает себя из дела, которому посвятил столько лет. Далее он "в ответе за тех, кого приручил". И не стоит забывать также о том, что – продолжим аналогию с оранжереей – когда садовник перестает поддерживать порядок на грядках, все не просто приходит в ужасающее запустение, – на хорошей почве вырастает самый лучший, самый крепкий бурьян.

Так почему же Гессе, мало того, что последовательно выводит Кнехта из Игры (во всех смыслах), еще и избавляется от него не очень элегантным способом? Здесь, думается, можно только догадываться. Главное, не похоже на то, что автор не справился с замыслом.

Быть может, если вернуться в исторические рамки, Гессе было жаль как-либо модифицировать свою утопию, которую к моменту ухода Кнехта он довел до расцвета, жаль потому, что она являлась пусть и вымышленным, но хорошим противовесом фашистской действительности. Быть может, Гессе чувствовал, что если продолжать далее в том же духе, то наилучшая на данный момент утопия превратится в один из вариантов сотен таких же утопий, как любая, скажем, политическая система, декларирующая во время своего становления некие новые истины и постулаты, на самом деле кормит всех старыми конфетами в новых обертках. Не важно, какое название – коммунизм, социализм, капитализм... Все эти "измы", когда эйфория проходит, становятся одним и тем же "измом", а именно трю_измом.

Возможно, наилучшей концовкой "Игры в бисер" могла бы стать такая: Кнехт, поняв бесперспективность дальнейшего тупикового развития Касталии, прикладывает руку к ее разрушению. Разумееся, не в физическом смысле, а в смысле реформ. Необходимо разрушение слишком высоких ограждающих барьеров и вынесение сокровищ Ордена в мир, где бы ими смогли пользоваться все люди, а не только избранные.

Однако здесь есть свои подводные камни. В книге Гессе ни разу не прибегнул к конкретике и чувствам. Все, что касается Игры, описывается и подается очень общо, и Игра используется как фундамент для размышлений и философии. Иначе, в общем-то, и быть не может. Это примерно как эфир в физике. Было такое аблуждение: вроде бы эфир есть, а вроде бы его нет, доказать нельзя, но будем считать, что он существует, и будем на этом строить дальнейшие рассуждения.

Но это в физике. Очевидно, что любое внесение конкретики и реалий в утопию сделает так, что утопия исчезнет, посему развитие сюжета повести в этом ключе исключено. Но все же, все же… Можно было бы оставить магистра Игры живым, а читателю намекнуть на дальнейший ход событий и этим закончить повесвование.

В любом случае, главное достоинство "Игры в бисер" в том, что она заставляет задуматься. Гессе сумел создать самый идеальный собирательный образ самой идеальной утопии и вдохнуть в него жизнь, показывав через призму жизни главного героя. В противном случае это был бы просто красивый макет, схема, ничего более. Сделав собирательный образ живы, Гессе обеспечил ему жизнь вне исторических рамок, повесть актуальна до сих пор, равно как, например, "Осень патриарха" Маркеса.

...Стоял там, дрожал и опасался, что времена чего-то глобального давно прошли...
(с) Кен Кизи

Почему-то его считают автором одного романа. Да, one flew over the coco's nest известна повсеместно - благодаря ли блестящей экранизации или еще чему - но когда говорят "Кен Кизи", невольно возникает ассоциация: "а, пролетая над гнездом кукушки, слышал/смотрел/читал/знаю-знаю". А если копнуть глубже, оказывается "а он еще что-то написал?" - и приходится пускатьс в пространные объяснения...
Авторы предисловия этого не делают. Они пишут: "Что можно сказать о величайшем романе 20 столетия? Если спросить вдумчивых читателей - о чем они расскажут? Вероятно о том, что в этом - втором - романе Кена Кизи сюрреализм "над кукушкиным гнездом" сменился эпическим реализмом. О том, что персонажи - масштабов библейских, что семья Стэмперов стала бы прародителями человечества, появись она в библейские времена. О гордости, о нежности, о силе, о запредельном накале греческой трагедии и ветхозаветных сюжетов расскажут они. Верьте или не верьте. Право читателя. Только это не вся правда".
Этот роман как только не переводили: "Порою нестерпимо хочется", "Иногда великая идея", "Порою блажь великая". А все потому, что в названии использована строчка из четверостьшья, открывающего роман, и в оригинале она звучит как sometimes a great notion.
Кажется, в самом начале поставлено уже столько загадок, что даже такой огромной книге не под силу будет все их разгадать. Доказано, что глупый Человек может отвергнуть все, кроме Протянутой Руки, что он выстоит против любой напасти, кроме Одиночества; что воимя самых жалких,шатких и шизовых своих принципов он пожертвует жизнью, вытерпит боль, измывательства и даже самую лютую из всех американских тягот - недостаок комфорта, - но отступится от самых твердых своих убеждений ради Любви.
Вранье".
И ответ на все вопросы дается сразу, в самом начале книги, но, чтобы осознать это, надо просочиться между строчек, впитать всю историю - от начала и до конца. А потом, захлопнув книгу, сказать: "Боже мой!" А потом помолчать и добавить: "А ведь действительно так". Потом перечитать самое начало, хлопнуть себя по лбу и расплакаться.
Нет, нет никакой истинной силы; есть лишь разные степени слабости... (с)
А еще есть экранизация Пола Ньюмана. Представьте себе героя вестерна, затесавшегося в библейскую историю, - и ужившегося там. Не можете? Тогда представьте себе Пола Ньюмана в главной роли. Я действительно не понимаю, почему этот фильм уже настольго глубоко погребен в истории кинематографа, что в фильмографиях ни одного из главных актеров он не значится вообще. На мой взгляд, sometimes a great notion снят не менее талантливо, чем фильм Милоша Формана. Помимо изумительной игры актеров и яркой постановки, в фильме очень неожиданный саундрек. Я впервые задумалась о том, для кого в фильмах играет музыка: для зрителей или для героев? Вот в данном случае - скорее музыка играла для героев, не всегд гармонируя с общим течением сюжета, зато отражая мировосприятие Стэмперов. Или заглушая их грустные мысли. Как будто они сами специально делают ее громче и веселее, чтобы забыть что-то страшное, не чувствовать приближения беды. А в конце фильма музыка героев удивительным образом сливается с музыкой, которую ожидает зритель, и из совершеннейшего ужаса, из руин счастливого будущего, вылезает истекающий кровью, но все еще улыбающийся happy end.
Если тьму нельзя ни сгустить, ни развеять, то можно хотя бы сделать ее забавнее. (с)

       Чем Дэн Симмонс похож на Майкла Крайтона, так это тем, что в каждой новой книге любит экспериментировать с новым жанром. То ужастики в духе Кинга "Дети ночи", то классическая Sci-Fi "Гиперион" (имхо, первая книга этого цикла вполне тянет на серьезную литературу, это не просто "космическая опера", а по-настоящему талантливо и сильно написанная вещь), то детектив "Бритва Дарвина"(по-моему, очень слабая), то иронический "Илион",  то фантастический триллер "Утеха Падали"(вполне интересная книга, несмотря на трэшевое название) А сейчас он решил порадовать нас чем-то особенным - "Террором".
      
    Честно говоря, я не выношу книги о полярниках, не люблю исторические книги о моряках. Да и к мистике отношусь без восторга. Тем удивительнее, что книга мне понравилась. Сюжет, в общем-то, несложен - середина 19-го века, 2 английских судна ("Эребус" и "Террор"), направленные в экспедицию , затерты льдами где-то севернее Канады. Моряки ждут, когда наступит лето, и корабли освободятся от ледового плена. А где-то рядом ходит огромный белый медведь-монстр, который начал на них охоту.

        Казалось бы, что может захватывать в описаниях кораблей, распорядка дня моряков, их взаимоотношений? А ведь, черт побери, захватывает! Думаю, что все же Симмонс - талантище, раз сумел из такой скучной темы сделать конфетку. Радуют также флэшбэки (в книге ведется рассказ от лица многих персонаже, и мы узнаем их предысторию), много чего узнаешь про нравы английских моряков и ученых того времени. Вообще, по книге видно, что автор крайне серьезно подошел к написанию - такое тщательное описание всего дается там. И уже это вызывает уважение. Полагаю, что герои первого плана (Крозье, Франклин) н выдуманы, но жутко интересно - а правда ли существовали офицер Ирвинг, помощник конопатчика Хикки, Мэнсон, фельдшер...

        Сюжет вполне себе развивается - от сидения на кораблях, до попыток спастись. Будут и заговоры, и убийства, и настоящие трагедии. Приятно, что тема монстра не слишком педалируется, внимание Симмонса сконцентрированно на людях. Как они хотят выжить и борятся за это.

        Отдельное спасибо за финал. Не то, чего я так боялся :) 

        В общем, вполне сильная и качественная книга, неожиданно увлекательная. Если бы не легкая добавка мистики, то ее можно было бы внести в разряд "исторические приключения". Понравится, думаю, не всем, но все же рекомендую.

Если окажется интелегентный человек на войне, то он всегда начинает писАть за происходящие события, ввиду утонченной нервной организации. Служил ли кто из вас в конармии? Если да, то почему вы не пишете про отважного командарма Буденного и члена Реввоенсовета Ворошилова и не рассказываете даже об простых людях, чьей кровью был разбавлен песок ушедший на строительство первого в мире пролтарского государства?

Польша, шляхта, панове, евреи, ксендзы, кони, раны, голодуха, тиф, вши, Ленин, Троцкий, газета "Красный кавалерист", укрревком и партийность номер двадцать четыре два нуля, Махно и тачанки.

Збруч, Новоград, Майкоп, Новоград-Волынск, Житомир, Одесса, Волынь, Радзивилов и Броды.

Короткая жизнь военначальников, медали которых красивы только на офицерских фотографиях, объясняется не оставляющими выбора приказами: "...Каковое уничтожение, - стал писать начдив и измазал весь лист, - возлагаю на ответственность того же Чеснокова вплоть до высшей меры, которого и шлепну на месте, в чем вы, товарищ Чесноков, работая со мною на фронте не первый месяц, не можете сомневаться..."

Еврейская мудрость, непонятная для других народов, говорит устами Рабби Моталэ: "Откуда приехал еврей? - спросил он и приподнял веки.
- Из Одессы, - ответил я.
- Благочестивый город, - сказал рабби, - звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий!.. Чем занимается еврей?
- Я перекладываю в стихи похождения Герша из Острополя.
- Великий труд, - прошептал рабби и сомкнул веки."

Жизнеописание событий и людей, живших сто лет назад и ничем не отличающихся от нас, современных, их трагедия, нам бесконечно далека. Но отнюдь не безразлична и полна интересных и поучительных историй. О чем будут читать через сто лет наши потомки? О том, как вы боролись со сном в офисе, или работал менеджерами по продажам? За нашу современную жизнь читать будет нечего. А другим людям, стОящим упоминания в письменной форме, писАть некогда.

Но читать есть время у всех. Прочтите Бабеля, я вас умоляю, хоть раз в своей жизни.

Кажется, Даррелл очень хорошо разбирается в отражениях. И в том, какие тени может отбросить та или иная порекция текста на плоскости реальностей. После первых двух книг, одна из которых опровергает другую, а попросту – выворачивает наизнанку и показывает, как может быть, если мы откроем глаза и посмотрим не в ту сторону, эта вначале кажется совсем о другом. Ожидая дальнейшего разворота событий в сторону развития любовной интриги, читатель получает совершенно иной взгляд на всю историю.
Может быть, смотрит в другое зеркало, но, скорее, это просто иначе лёг свет, но мы-то знаем, в чьих руках лампа.
В том и есть мастерство Даррелла, что он четко выверил свою конструкцию на наличие перекосов и лишних деталей. В «Маунтоливе» их нет, потому что каждый находит там своё.
Как всегда, повествование имеет несколько слоёв, за явным сюжетом политического детектива, я нашла еще одну главную героиню – Лейлу, самую несчастную женщину всего " Квартета". Так что для меня и этот роман – о любви. О том, что слова и письма бывают такими же настоящими, как и прикосновенья, что есть любовь-страсть, которая Жюстин, есть любовь-преданность, которая Лейла, но каждой любви отмерен свой срок. И можно быть близко, когда ты очень далеко, а можно быть далеко, когда ты совсем рядом. Все дело в том, чтобы не потерять самого себя.

Джерри Кеннеди, тридцатилетний раковый больной с по-детски огромными карими глазами, умирает на руках своей жены Холли. Они были вместе 15 лет, и Холли жила только им. Мучительно страдая от опухоли головного мозга, он превозмогает себя ради любимой женщины и дает ей шанс начать все заново. Запаковывая в конверты смешливые приказания, он воскрешает жену. Холли, следуя заповедям Джерри, как библейским, наряжается в красивую одежду, состязается в караоке-конкурсе, отдыхает с подругами в Испании и обещает когда-нибудь снова попробовать влюбиться.

Оскар Уайльд говорил, что в прежние времена книги писали писатели, читали читатели, а в его время пишут читатели и не читает никто. Сегодня все пишут и все покупают горячие новинки, чтобы быть "на волне" и, если что, написать лучше. Чтение книги дочери премьер-министра Ирландии Сесилии Ахерн "P.S. Я люблю тебя" подарило мне исключительно положительные эмоции, я отдохнула интеллектуально и вспомнила другие книги жанра.

Три кита любовного романа: 1) если хочешь, чтобы книга была успешна, из главы в главу повторяй те истины, к которым рано или поздно все мы приходим; 2) в утешение героям говори о том, в чем находит отдушину каждый из нас; 3) не будь новатором, преподноси людям то, что они заведомо хотят получить, то есть реакс и сопряжение с собственной жизнью.

1. Истина, к которой все приходят. Роман открыто убеждает, что наша жизнь - только опыт, кульминационно разряжаясь любимой фразой сентиментальных блоггеров: " Твои воспоминания навсегда останутся с тобой". Что ж, это мне было известно и до прочтения. А на сантименты я сама легко рассыпаюсь.

2. Отдушины, в которых находит утешение всякий. Небо, вода и огонь. Когда нам плохо, мы ставим свечу, запрокидываем голову в облака или идем шептаться с волнами. Героиня выбирала последнее, потому что дом, где она выросла, стоит на морском побережье.

3. Релакс и сопряжение. Белой нитью через полотно романа проходит "чайная церемония": хочешь поговорить о хорошем, плохом, о чем угодно - сначала разлей по чашкам вкусный чай. Я помню все чаепития в школе, отчаяния с мамой в трудные дни, полуночные чаевничания у подруги дома, чай на террасе случайно обнаруженного кафе ранней осенью.

Этот роман был написан для влюбленных девушек, боящихся потерять возлюбленного; для мужчин и женщин, проигравших смерти своих любимых, и для любителей мелодрам. То есть практически для всех и каждого. Козьма Прутков как-то разумно порекомендовал владельцам фонтанов время от времени затыкат и их - давать им отдых. Эта книга была написана для меня как минимум по двум пунктам, поэтому мой фонтан вышел на зависть - плакала в три ручья. Но если эта книга помогла хотя бы одному оклематься после смерти родного человека, хоть кого-то спровоцировала на геройство ради близких, она имеет место ыть и должна остаться в истории.

Уже двадцатидвухлетняя Амели проходит унизительный путь сверху вниз в японской корпорации Юмимото. У нее четыре иерархических начальника: Мори, небесно-красивая 28-летняя японка, строгая и восхитительная, но по японским меркам вышедшая в тираж незамужняя женщина старше 25ти, господин Саито, тусливый лицемер и корпоративная сошка, Дьявол корпорации господин Омоти - жиртрест, обладающий способностью словесного надругательства, и Бог компании господин Ханеку, относящийся к Амели с молчаливым состраданием. Изначально она что-то сродни секретарю, делает кофе, но она белая, поэтому корпорации каждый старается унизить ее как можно больше. Потом она занимается выставлением дат на календарях сотрудников. И начальник соседнего отдела предлагает ей составить отчет, но ее непосредственная начальница Мори сдает ее руководству, потому что не хочет слишком быстрого карьерого роста подчиненной. Саито заставляет ее делать ксерокопии тысячи страниц правил гольф-клуба по нескольку раз, мотивируя это тем, что страницы напечатаны недостаточно ровно. Мори приказывает ей сначала заняться счетной бухгалтерией и сортировкой документов, потом вести подсчет командировочных расходов, что Амели не под силу. В итоге семь месяцев оставшегося контракта она отрабатывает, убирая туалеты в корпорации. Попутно рассуждая о треклятой японской системе, о пунктуальности и расчетливости, о том, что за пределами корпоративных и национальных традиций у этого народа нет жизни, нет духовности, нет ничего.
Советую прочесть, весьма и очень захватывающе.

За два дня я съела две с половиной книги Амели Нотомб. Прожевала, с наслаждением смакуя блистательный перевод и неповторимую игру слов и мыслей. Переварила, на целый час почувствовав себя Богиней. Той, которой подвластен весь ее маленький мирок - настолько, насколько точно и емко это описывает Амели.
В "Метафизике труб" она рассказывает о первых трех годах своей жизни, настолько поэтично и изысканно, слишком театрализованно и выдуманно, что иногда взрываешься от хохота, а иногда в недоумении качаешь головой - насколько может быть поражен мозг, чтобы высказать такую идею, глубинную во всех смыслах? Ребенок-труба. Ребенок-овощ, которого родители зовут Растением. Который не говорит, не движется, не делает ничего, просто пропускает сквозь себя еду, как через трубу. Ребенок-Бог, который впитывает окружающий мир как губка. А спустя два года просыпается и оглашает пространство диким ревом, который не замокает полгода - до тех пор, пока бабушка не угощает Растение волшебным лакомством - белым шоколадом.
Ребенок-Бог умеет разговаривать на двух языках, но скрывает это, выдавая для потехи родителей по слову в месяц. Семь слов. Пока не случается трагедия - ребенок чуть не утонул, и после спасения выдал целую тираду. Родители уверовали в чудо, а она лишь усмехалась в кулачок. Она верит в свое божественое происхождение и думает, что консул - это канализационный рабочий, потому что ее папа во время весенних ливней провалился с головой в открытый люк, и она была уверена в том, что это его работа. Она настолько непосредственна и умна, что завораживает, а книга поглощает внимание без остатка. Потреовалось полпачки сигарет, чтобы осилить ее до последней страницы не отрывая глаз.

С давних времён существует секта идиотов, которые противопоставляют чувственности ум. Это порочный круг: они лишают себя удовольствия, чтобы восхвалять свои интеллектуальные способности, что в результате их обедняет. Они все глупеют, а им кажется, что они блистательно умны, хотя нет на свете ольшей глупости, чем считать себя умным.
Наслаждение внушает уважение и восхищение по отношению к тому, что сделало его возможным, удовольствие будит мозг и делает его виртуозным и глубоким. Магия этого так велика, что достаточно только подумать о наслаждении, чтобы его ощутить. Как только личность познала экстаз, она спасена. А торжествующая фригидность пусть празднует собственное небытие.
В гостиных встречаешь людей, которые громко хвалятся вслух тем, что они лишены того или иного удовольствия в течение 25 лет. Встречаются также потрясающие дураки, которые гордятся тем, что никогда не слушают музыку, никогда не открывают книгу, не ходят в кино. Есть и такие, что бахвалятся своим цеомудрием. Этим им необходимо потешить своё тщеславие: больше им нечем будет довольствоваться в жизни

Вторая мировая война опустошила мир. И это, разумеется, касается не только физических потерь, но и опустошения духовного. Кого-то она сделала равнодушным к чужой боли, чью-то жизнь сделала подобной выжженной пустыне… Книга Стайрона не о войне, а о том, что случилось в обществе после нее. Отпечатк войны несет на себе каждый персонаж книги – горький и неистребимый отпечаток.
Разных людей сводит убийство в итальянском городе Самбуко. Вернее, центральная фигура повествования – богемный тунеядец Мейсон Флагг. Скучающий красавчик, похожий «на того парня с рекламного плаката», который, тем не менее, умеет притягивать к себе людей. Некоторые хотят поживиться его щедостью, некоторых привлекает в нем талант замечательного рассказчика, с упоением делящимся пикантными историями из своей жизни. Но при ближайшем рассмотрении Мэйсон оказывается «пустышкой», а все его россказни – наглой ложью. Нет сомнений, что Флагг олицетворяет собой Америку, американское общество, которое после войны несет в себе признаки гниения.

Именно об этом – о необратимых изменениях Америки говорит отец другого персонажа книги Питера Ливеретта. И не случайно все основным события романа вынесены за пределы США, в Европу. Здесь некоторые американцы пытаются найти себя, вернуться к истокам, и, конечно, при всем при этом мечтают вернться на родину.
Как раз к этому типу американцев относится Касс Кинсолвинг, художник, который «потерял себя» после войны, в новом, гниющем мире. В отличие от Флагга, убедившего всех в том, что он пишет «гениальную пьесу», Касс не пытается бравировать своим творчеством. Хотя ни Мейсон, ни Касс не написали за последнее время ни одной работы, истоки их творческого бессилия различны. Первый, действительно, ни на что не способен, второй – не знает, как выразить ту боль, которая поселилась внутри, на холсте, и потому топит себя в алкоголе. Проблемы творчества – это другая важная сторона книги Стайрона. И автор блестяще раскрывает метания и противоречия настоящего художника. Очень тонко описывает двоякие мысли, проникает в природу такого явления, как столкновение сущности человека со своей творческой природой.
Конечно, Касс примеряет в себе два этих противоположных начала довольно странным образом. Но в итоге он приходит к гармонии, и возвращается в Америку, чтобы зажить совершенно новой жизнью.

Об авторе: Вильфрид Карлович Штрик-Штрикфельдт родился в 1897 году в Риге. Учился в Реформатской гимназии в Петербурге и окончил ее в 1915 году. В том же году вступил добровольцем в русскую армию, получил офицерское звание, воевал до конца первой мировой войны. В 1918–20 гг. участвовал в освободительной борьбе против большевиков в Прибалтике и под Петербургом. Затем в течение четырех лет работал по мандату Международного Красного Креста и Нансеновской службы по оказанию помощи голодающим в России. После этого учился (экономика, право). В 1924–39 гг. представлял в Риге германские и английские предриятия. В 1941–45 гг. – переводчик и офицер германской армии. Ближайший сотрудник и друг А. А. Власова. Скончался 7 сентября 1977 года в Оберштауфене (южная Бавария).

Небезинтересная книга, хотя и тенденциозная из-за того, что автор варился в гуще событий, но, на мой взгляд, в меру. Речь здесь идет об истории Русской Освободительной Армии, которая в составе сил нацистской Германии должна была составить национальную альтернативу сталинскому правительству. Капитан Штрик-Штрикфельд долгое время был помощником и куратором ее лидера, советского генерала Власова. Те, кто интересуются этой глубоко трагичной для нашей стране темой, наверное, прочитали эту книгу или прочтут, а для всех остальных я процитировал наиболее интересные для меня моменты:

Так началась наша политика «малых шагов». Власов обещал обратиться к своим землякам в Красной армии – на свой манер. Первая листовка появилась. Текст был составлен Боярским и дополнен Власовым. В нем было лишь осуждение Сталина и его клики. Призыва переходить к немцам – не было.

А в итоге – десятки тысяч перебежчиков на всех участках фронта. Такого количества не было уже в течение месяцев! К русским обращался русский генерал, один из защитников Москвы. Правда, имя Власова было известно не во всех частях Красной армии. Поэтому от многих германских дивизий вскоре стали оступать требования, что для большего успеха необходимо, чтобы к русским обращалось национальное русское руководство или правительство, к украинцам – украинское.

Чтобы сейчас не пытались изобразить "патриоты", но вот такие свидетельства, которые действительно имели место пусть и в несколько меньших масштабах, говорят нам об атмосфере общества на 41 год и про популярность сталинского правительства среди народа в частности.

И такие события происходили всю войну:

Воззвание Русского Комитета в Смоленске имело необычайный успех, в особенности на среднем и северном участках фронта. На южном участке, вполне естественно, всё затмило поражение под Сталинградом, но и оттуда приходили положительные отзывы. А дивизии групп армий «Центр» и «Север» доносили о росте числа перебежчиков из Красной армии. Но главное – у населения занятых областей России, вопреки Сталинграду, возникли новые надежды. Очень явной была перемена настроений также среди добровольцев и «хиви».

Даже в заключительный период:

Правильность этого положения была подтверждена фактами. Даже спустя год, в конце 1944 года, при операциях победоносной Советской армии, были случаи перхода красноармейцев к власовским частям. Также и штандартенфюрер Гунтер д’Алькэн писал Гиммлеру в рапортах в июне 1944 года, что после его «власовской акции» число перебежчиков увеличилось в десять раз.

По словам Фрёлиха, в 1944 году, после Пражского манифеста, ежедневно поступало 2500–3000 заявлений о желании вступить добровольцами в Русскую Освободительную Армию – из оккупированных областей, из лагерей военнопленных и от остовцев в Германии. Полные мешки таких заявлений почта приносила каждый ень в канцелярию Власова. Так что в 1943 году Власов и Малышкин, очевидно, занимали более правильную позицию, нежели я.

Как я уже говорил, большинство добровольцев попало в плен к немцам в начале войны. Позади у них был сталинский террор. О западном мире они тогда ничего не знали. Они видели превосходство немцев и верили в немецкую победу. Они собственно не были революционерами. У них не было ни политических целе, ни вождя, ни организации. Многие из них хотели лишь пережить войну, не умереть с голода. Они боялись плена в чужой стране. Они хотели остаться на родине, в знакомом им мире, где у них были родные и друзья и где говорили на родном языке. Немецкие переводчики, с которыми они столкнулись прежде всего, ыли дружелюбными людьми, говорили также на их родном языке и понимали их нужды. К тому же, Сталин считал всех пленных изменниками родины. Они стали «хиви» или добровольцами, ибо так распорядилась судьба. И каждый из них хотел бы посчитаться со Сталиным.

Лишь на немецкой стороне у них открылись глаза, и они увидели, как велика была разница между обоими мирами. За месяцы и годы они узнали, что немцы смотрят на русских как на людей второго сорта, – их немецкие командиры частей и те немецкие солдаты, с которыми они имели дело, возможно были исключением. Русские наблюдательны, и они всё примечали. Они пережили перемещения победы, не было и возвращения к семье. Пришли сомнения, надежды потускнели.

Что заставляло немного призадуматься советское руководство:

Гелен, в своей памятной записке начальнику Генерального штаба Цейтцлеру, смог указать на новый политический момент: советскую реакцию на «Открытое письмо» Власова.

До того времени советскя власть не придавала никакого значения (во всяком случае – видимого) немецкой листовочной пропаганде. Попавшие в плен русские отзывались о многих немецких листовках с пренебрежительной усмешкой, а содержание большинства из них считали комичным. Кремль молчал. Но здесь к русским обращалс русский, отвечавший в четких формулировках на все основные вопросы национального и общественно-политического существования, и призыв этот доходил.

Красноармейцам и населению было строго запрещено теперь подбирать немецкие листовки. В новых листовках была уже не немецкая пропаганда, а дела, касавшиеся всех русских. Но запреты режима игнорировались: и гражданское население подбирало листовки, и красноармейцы читали их.

О Власове и Русском Освободительном Движении нельзя уже было молчать! Сначала советская власть объявила Власова мертвым. «Убит немцами» – такова была первая реакция. Позднее, когда эту версию уже невозможно было далее поддерживать, он был заклеймен как «предатель, продавшийся немецким империалистам».

Немецкие товарищи:

Так как Отдел пропаганды могущественного Верховного командования вооруженных сил не располагал автомашиной, которой могли бы пользоваться мы, «маленькие люди», нам приходилось прибегать к общественному транспорту. Саженного роста генерал, в штатской одежде, и я как его сопровождающий отравлялись, по возможности незаметно, на посещения лагерей военнопленных, а также иногда в кафе и на прогулки по паркам. Во время одной из таких прогулок Власов сказал:

– Видите, Вильфрид Карлович, вот чего я понять не могу. Вот тут, в Тиргартене, люди кормят птиц и кошек, относятся к ним с любовью, а в лагерях оставляют военнопленных умирать с голоду. И это те же немцы делают – и то, и другое.

Узнавая ближе условия жизни в Германии, он излагал мне свои соображения:

– Немцы – прилежный, трудолюбивый и способный народ; они скромны и бережливы. Вы делаете всё для семьи и дома. Я верю, что немцы охотно работают. Но в ходе вашей истории вас преследует рок: появляются императоры, вожди – и всё летит. Разве это не так? И немцы начинают всё сначала, и работают, как волы, чтобы снова добиться благосостояния. Это сделло их мелочными и завистливыми. Национал-социалисты объявляют теперь немца «сверхчеловеком», но мне кажется, ему недостает того аристократизма, который в России считался непременным признаком подлинного барства. Мне жаль немцев, но именно так я их вижу. И мне это многое объясняет.

"Отличное" отношение гитлеровцев к своим русским союзникам здесь прослеживается предельно четко:

В Дабендорфе работа шла дальше, невзирая на все споры на политическом уровне. Первый руководитель учебной части, генерал Благовещенский, заявил, что не хочет оставаться на этом посту, поскольку германское правительство отказывается признать Освободительное Движение. Его преемник, генерал Трухин, внешне сохранял полное хладнокровие, но и он, вероятно, часто бывал близок к отчаянию. Шахматный ход Веделя его, конечно, порадовал; ему стало легче работать, в особенности при подготовке офицеров для акции «Просвет». Хотя начало военной операции на фронте всё время откладывалось, «группы перехвата» отправлялись из Дабендорфа к своим дивизиям в намеченный срок.

Для этих русских офицеров вместо офицерских фуражек и кожаных перчаток были доставлены солдатские пилотки и нитяные перчатки. Это было воспринято многими как очередное оскорбление. Я поручил Пэла, нашему ловкому начальнику хозяйственной части, купить фуражки и кожаные перчатки на черном рынке.

Фигуры антисталинского сопротивления:

Выдающейся личностью был также вскоре примкнувший к маленькой группе «конспираторов» на Викториаштрассе генерал-лейтенант Георгий Николаевич Жиленков, которому пришлось, наряду со Власовым, сыграть решающую роль в Русском Освободительном Движении.

Один из безымянных, выживших среди миллионов круглых сирот, так называемых беспризорников (которые после бурь революции и гражданской войны кочевали по широким просторам России и частью были перевоспитаны, а частью массами уничтожены самым жестоким образом), он, подобно многим другим, благдаря врожденному уму и выносливости, выбрался из болота полного социального разложения. Он быстро сделал карьеру и стал комиссаром в Главном политическом управлении Красной армии.

В начале войны он был назначен комиссаром одной из армий, а когда был убит командующий армией, сам принял командование.

Армия была разбита, Жиленков скрылся в массе бежавших красноармейцев, но попал в плен. Потом он вызвался добровольно работать шофером и перевозил боеприпасы и продовольствие в районе между Минском и Смоленском и тем спасся от расстрела по «комиссарскому приказу» Гитлера или от голодной смрти в лагерях.

И таких персонажей было много, что видно даже из этой книги:

Многие немецкие коменданты лагерей набирали подонков среди военнопленных в лагерную полицию. Их очень скоро дружно возненавидели и военнопленные, и остовцы. В Москве не могли бы желать себе лучших союзников. Оказалось позднее, что многие из этих людей, которым присвоена была кличка «полица», работали и на НКВД.

Власов о себе:

– Я – русский, один из миллионов пленных. Я не изменник, что бы Сталин ни говорил о военнопленных. Я люблю свой народ и хочу ему служить. Я могу это делать, только выступая за свободу и благополучие каждого. Пока что я больше ничего не могу. Я могу достичь каких-то успехов в борьбе за улучшение положния в лагерях военнопленных, если я твердо встану на защиту свободы и человеческого достоинства русского человека. Я не немецкий наемник! Многие немецкие офицеры искренне хотят помочь русским людям. Они предложили мне поддержку. Я решился сотрудничать с ними. Будущее покажет, что надо делат дальше.

Конечно, сталинский указ о пленных -- это суть восточное варварство, но таки Андрей Андреевич нарушил свою присягу, а что такое офицер, который перешел на сторону противника, который к тому же ведет войну на уничтожение? Верно, говно.

А вот с такой позицией нельзя не согласиться:

Разумеется, среди пленных советских офицеров были и такие, кто отклонял сотрудничество с Власовым и его приверженцами, оставаясь в то же время ожесточенными врагами Сталина: их отталкивали условия в лагерях, бесчеловечное отношение к военнопленным и политика германского правительства в России.

К наиболее выдающимся представителям такой группы принадлежал генерал Лукин, человек сильного характера и большого обаяния, тот самый Лукин, жизнь которого в 1941 году была спасена благодаря личному вмешательству фельдмаршала фон Бока. Тогда Лукин соглашался, несмотря на потерю ноги, принять командование крупным соединением в борьбе против Сталина. Но в результате плена и наблюдения над политикой нацистов, Лукин стал крайне недоверчив. Он не верил в желание германского правительства освободить народы России. Он спросил Власова:

– Вы, Власов, признаны ли вы официально Гитлером? И даны ли вам гарантии, что Гитлер признает и будет соблюдать исторические границы России?

Власову пришлось дать отрицательный ответ.

– Вот видите! – сказал Лукин, – без таких гарантий я не могу сотрудничать с вами. Из моего опыта в немецком плену, я не верю, что у немцев есть хоть малейшее желание освободить русский народ. Я не верю, что они изменят свою политику. А отсюда, Власов, всякое сотрудничество с немцами будет служить на ользу Германии, а не нашей родине.

О присяге на верность:

Но, в конце концов, более гибкие русские нашли, при поддержке Гроте, «переходную формулировку», как они её называли, содержавшую мнения обеих сторон: русские должны были присягать на верность русскому народу (другие национальности – соответственно своим народам). В то же время все добровольцы скрепляли присягой подчинение «Гитлеру как верховному главнокомандующему всех антибольшевистских вооруженных сил». Само собою разумеется, не все могли примириться и с такой формулировкой, и многие русские офицеры из лагеря Дабендорф предпочли возвратиться в лагеря военнопленных.

Ну и интересный исторический символизм:

Штаб группы армий «Центр» распорядился, чтобы Власову, для его обращения к населению, была предоставлена радиостанция в Бобруйске.

Власов как демократ:

Розенберг был готов признать право на государственную независимость за украинцами (под немецкой опекой), а кроме того, за рядом некоторых областей – право на национальную автономию. Но не за русскими! Было ли это действительно его последним словом?

Власов и его штаб в меморандуме выставляли свое требование: никакого национального дробления во время войы; все силы – на борьбу со Сталиным. Позже, заявил Власов, национальный вопрос может быть решен на основе свободного народного волеизъявления. Власов сам был за культурную автономию и за иные права малых народов, как они зафиксированы в Конституции СССР. И он был совершенно искренен, когда говрил о самоопределении народов.

Трагизм был в том, что немцы совсем не хотели действительного самоопределения и что они не верили в искренность Власова в этом вопросе. Для Розенберга Власов был великороссом и поборником идеи «великой и неделимой России».

Власов как альтернатива:

Оставьте иллюзии, Андрей Андреевич! Есть и среди русских нацисты еще большие, чем немецкие национал-социалисты. Они только и ждут вашего ухода, чтоб сесть на ваше место. Они соревнуются между собой в поддакивании немцам. Уже можно слышать, как они сходятся на погромном кличе черносотенцев: «Бей жидов – спасай Россию!» Если эти черносотенцы придут к власти – горе русскому народу! Есть и такие, кто преследует собственные, сомнительные цели. Они не верят в свободу для России, и они продаются немцам. Ни вы, Андрей Андреевич, и никто другой в нашем небольшом кругу заговорщиков этого никогда не сделает!

Власов и евреи:

Власову чужда была ненависть. Его критика немцев была резкой. Кое над чем он подсмеивался, многое осуждал, но он всегда готов был понять и простить. Ему был чужд антисемитизм. Он считал, что среди евреев есть хорошие и плохие люди, как среди русских и среди немцев. Он говорил: «В целом же я убежден, чо евреи, как один из древнейших культурных народов, обладают чрезвычайными способностями. С их интеллигентностью, деловитостью и широчайшими связями, они могут быть ценными согражданами. Я бы хотел, чтобы у нас было много Зыковых! Русский народный организм достаточно здоров, а процент еврейкого населения так мал, что нашей стране не могло бы повредить, даже если бы все евреи, как это утверждают национал-социалисты, обладали только отрицательными: качествами. Но кто так говорит, – порет чушь. Когда национал-социалисты утверждают, что евреи виновны в нужде, в которую попал немецкий народ после 1918 года, я хотел бы спросить: разве не большинство народа, не сами нецы ответственны, в первую очередь, за свою судьбу? Почему же вы дали меньшинству забрать такую власть? Ведь это же ваша собственная вина. Если бы вы были достаточно умны и так же держались друг за друга, как евреи, тогда всё было бы в порядке. Но когда национал-социалисты заявляют, что германский нрод страдал от евреев, – о чем я судить не могу, – мне вспоминается старая русская пословица: “что русскому здорово, то немцу смерть!”»

Удивительно как Андрей Андреевич не стал кумиром демократических масс в начале 90-х.

Гитлеровский ЕС:

Я пришел из мира хозяйственников и не был достаточно компетентен, чтобы разрабатывать соответствующие предложения. Поэтому я прибег ко мнению знающего дело человека: посланник Вернер Дайтц, некогда бывший восторженным сторонником Адольфа Гитлера, в начальном периоде национал-социализма разработал стройную теорию германской внешней политики, которая базировалась на неприкосновенности и суверенности других народов. От Дайтца я впервые услышал о «жизненном пространстве для европейской семьи народов». Я цитирую Вернера Дайтца:
«…Общеевропейская польза выше националистической (шовинистической) корысти…»
«…Важно, чтобы каждый народ располагал своим жизненным пространством. Только второочередным является вопрос – какие государственно-правовые формы выявляются на этом бесспорном жизненном пространстве…»
«…Правом семьи народов заменится насилие (рах europeana)..»
«…Все народы Европы – в том числе и русские – должны согласовывать свои нормы жизни, права и территориальные притязания с новой общеевропейской линией…»
«…При новом порядке необходимо учитывать производственный потенциал отдельных народов…»

И это отнюдь не ирония, в конце концов -- современный ЕС собран по старым немецким лекалам.

Мотивация добровольцев:

Русское Освободительное Движение росло не стараниями германских фронтовых или штабных офицеров, но благодаря всё более громким требованиям русского населения и всё возраставшей уверенности в себе русских добровольцев. Во Власове видели человека, могущего освободить население от притенений со стороны оккупационных властей и спсти от неизбежной мести Сталина при возвращении Красной армии.

Самая, что ни на есть банальная -- нужда и страх. И я лично не могу большинство из них судить. СССР не подписал Женевскую конвенцию и, к тому же, приравнял положение пленного к статусу врага народа.

Наверняка, это в свою очередь было одной из причин сотрудничества Власова с немцами:

Власов иногда рассказывал нам о своей жизни. Я помню его рассказ о знаменательном для него дне в ноябре 1941 года, когда Сталин назначил его командующим 20-ой армией и поручил остановить движение немцев под Москвой. Он описал напряженное ожидание в приемной, сам прием, подозрительность и сдержанность диктатора, доклады генералов о положении на фронте и затем четкое решение Сталина:

– Я не могу дать вам много солдат, Власов, но порядочно – бывших заключенных. И я даю вам, как и другим моим генералам, полную свободу действий в борьбе с захватчиками. Вы несете и ответственность.

Власов живо обрисовал присутствующих – диктатора, попыхивающего короткой трубкой, генералов, «вездесущего и всеведущего» Маленкова.

Когда он покидал Кремль, он был горд своим назначением и возложенной на него задачей: враг стоял у ворот Москвы. И вдруг он понял, что, приняв на себя ответственность, он полностью отдал себя во власть сталинского каприза. А если его усилия будут напрасны? Проиграть означало не только быть побежденным, а и стать предателем. Они все были предателями – маршалы и генералы Красной армии: Тухачевский, Егоров, Блюхер, Якир, Эйдеман, Корк… А судьей им был Сталин и тот же самый Маленков, может быть, Молотов, Каганович, Булганин – люди, греющиеся в лучах сталинского благоволения. (Власов дал кратко описание каждого из них, а его товарищи добавили кое-какие подробности. У Булганина находили они остатки каких-то человеческих черт.)

– Заметьте себе, господа, – сказал Власов, обращаясь к нам, немцам, – отъявленным врагом режима и изменником родины принципиально считается каждый думающий иначе. Или просто ищут козлов отпущения. Поэтому советские люди выучились внешне соглашаться с требованиями режима. Что они думают и чувствуют, – они тщательно скрывают. Это привело к известной шизофреии – что и есть одно из величайших преступлений большевистских вождей.

И Власов был отнюдь не одинок:

Полное взаимопонимание между Власовым и Мальцевым обеспечивало тесное сотрудничество с русским штабом в Дабендорфе. При этом обнаружилось, что и в лагере «Восточного бюро» военно-воздушных сил эволюция взглядов, а также и «тактических» действий выявила много аналогий. В основном и здесь всё началось с надежд, которые мы еще в 1942 году питали в нашем «клубе» Генерального штаба группы армий «Центр» в Виннице. Гольтерс надеялся вскоре завоевать свое высшее начальство, то есть рейхсмаршала Геринга, для нашего дела и неоднократно говорил: «Наше дело двинется много скорее, чем ваше». Вскоре мы заручились и поддержкой генерала Ашенбреннера, бывшего атташе военно-воздушных сил в Москве, командующего лётчиками-добровольцами. Он побывал в Дабендорфе и у Власова в Далеме. Оба генерала быстро договорились. Ашенбреннер знал Москву и окружение Сталина, и считал, что там есть люди, которых можно было бы, несомненно, привлечь на свою сторону при развороте дела. Они, может быть, и сами сбросили бы Сталина, если бы Гитлер повел иную, не захватническую политику и если бы нацисты не смотрели на советских людей как на уголовников и «унтерменшей». Ашенбреннер назвал целый ряд советских руководителей, которых он считал своими друзьями, среди них – Микояна и Ворошилова. Власов, со своей стороны, знал нескольких крупных генералов, настроенных резко антисталински.

Мне вот всегда казалось, что если бы в плен попал не Власов, а, к примеру, известный лизоблюд маршал Жуков, который в отличие от Андрея Андреевича без размышлений покидал расположение терпящих катастрофу армий, то сумма слагаемых не изменилась.

Власов и его помощь блокадному Ленинграду:

По своем возвращении из поездки Власов провел ряд совершенно секретных встреч со своими ближайшими сотрудниками, причем был разработан план операции, в подробности которого я был затем посвящен.

Целью этого плана было захватить еще не занятую германской армией полосу между бывшими царскими летними резиденциями Ораниенбаумом и Петергофом, а также овладеть Кронштадтом. Власов предлагал провести эту операцию сам с русскими добровольцами в составе двух дивизий. Его целью было удержать за собой Ораниенбаум и Кронштадт.

Власов привел ряд доводов, позволявших надеяться на быстрый успех операции; он был, к тому же, твердо убежден, что его солдаты сразу побратаются с советскими. План этот был детально разработан и обоснован тем, что Власов знает тактическое расположение советских гарнизонов и личные данные комндного состава.

Я посвятил в этот план Гроте и Дюрксена, и Дюрксен настоял, чтобы я тотчас же отправился в ОКХ. Гелен принял меня около трех часов ночи в Мауэрвальде. Он выглядел усталым и даже изнуренным, но сразу же углубился в детали операции. Глаза его заблестели, он рассмеялся и сказал:

– Это же как раз то, что мы могли бы сделать не только под Кронштадтом, но и на всех фронтах.

Гелен обещал обсудить план Власова с генералом Хойзингером, начальником оперативного отдела, и с начальником генерального штаба, но сказал мне, что сначала должен закончить спешные дела по группам армий «Центр» и «Юг». Несмотря на поздний час, он рассказал мне о своем военно-политическом плане под кодовым обозначением «Акция Просвет».

Задачей акции «Просвет» было передать красноармейцам, что против них стоят не только немцы, но и их, борющиеся за свободную Россию, бывшие товарищи, что при переходе на немецкую сторону их будут рассматривать не как военнопленных, а как равноправных соратников в рядах русской национальной части, если они того захотят, или же они смогут мирно работать.

Да, люди уже второй год умирающие от голода, наверняка, бы спешно побратались с "наймитами" своих убийц.

Власов хотел что-то возразить, но генерал продолжал:

– Не будем говорить о деталях. Я знаю всё. Сегодня я могу только сказать, что не исключено преобразование преобразование или смена германского правительства. Не исключен вопрос и о назначении нового Верховного главнокомандующего. Тогда нам понадобится ваше сотрудничество и помощь, генерал Власов. Даты я вам также не могу назвать, но я прошу вас доверять мне, как я сейчас доверяю вам. В начале нашего разговора я не ставил никаких условий, но теперь, при окончании нашй встречи, я прошу сохранить в полной тайне сказанное мною, а также и мое имя. Всё сказанное должно остаться между нами тремя.

Весьма интересная оговорка. Тут дело в том, что Власова поддерживали в основном те офицеры, которые в то же время находились и в оппозиции своему нацисткому правительству. Не секрет, что многие благодетели РОА стали активными участниками заговора против Гитлера, выливышегося в итоге в покушение от 20 июля 1944 года. Их цель заключалась в сепаратном мире с демократиями и продолжением войны на Востоке. И в этом плане на роль пушечного мяса, некой альтернативы сталинизму и планировались власовские части. Не знаю, возможен ли был такой вариант развития событий в случае, если бы Гитлер был уит в Волчьем логове, но думаю, что союзники бы крепко призадумались. Прихлопнуть и нацизм, и большевизм чужими руками -- это пусть и коварно, но чрезвычайно выгодно. И это косвенно подтверждается даже в этой книге:

Вполне понятно, что Власов и его сотрудники очень внимательно следили за угрожающим положением на фронтах. В самом узком кругу, в который привлекли также Деллингсхаузена, Фрёлиха и меня, обсуждались планы действий на случай крушения Третьего рейха.

Представители так называемого западного крыла предлагали уже сейчас установить контакты с англосаксонскими державами и с французским движением сопротивления. Напрашивалась возможность использовать для этого содействие НТС, – как эмигрантская организация, он имел своих членов во многих странах, включая и страны, воюющие с Германией.

Те же мысли занимали и меня, причем я питал надежду, что после падения нацистов, может быть, всё же дело придет к созданию союза всех свободных народов, включая немцев, направленного против второй угрозы Европе – теперь уже со стороны диктатуры Сталина и большевизма.

И даже не только словом, но и делом:

12 января Красная армия перешла к генеральному наступлению – от Прибалтики до Карпат. Как я узнал позже, Гелен разведал не только все подробности предстоящего наступления противника, но и намеченные узловые пункты. Он смог указать и сроки осуществления всей операции.

Вновь Гелен показал первоклассную работу, кторую Гитлер, однако, отверг, как «блеф генштабистов». Мне сказали, что Гелен лично докладывал Гитлеру при «обсуждении положения» вприсутствии генерала Гудериана, назначенного начальником Генерального штаба взамен Цейтцлера. Вероятно, Гелен был бы снят с должности, если бы его предсказания не подтвердились полностью в самое ближайшее время.

Когда несколько месяцев спустя Малышкин и я встретили в американском плену Гудериана, он рассказал нам, что в те дни у него созрело решение бросить против врага на востоке все наличные силы, чтобы не допустить вторжения Красной армии в Западную Европу. Он решился тогда, в крайнем случае, обнажить весь западный фронт и допустить занятие Германии западными союзниками.

Это была та точка зрения, на победу которой Власов надеялся два с половиной года. Гудериан думал, что была еще возможность договориться с англо-американцами.

Немецкая публицистика:

В Мюнхене, при входе в отель, Власов в киоске увидел журнал «Унтерменш» – бульварный листок, изображающий русских как преступников и кретинов. Госпожа Двингер тут же скупила все имевшиеся экземпляры с комментариями об этом идиотизме. Каково же было наше изумление, когда мы, час спустя, выходя з отеля, на том же самом месте вновь увидели пятьдесят экземпляров «Унтерменша»!

Германский министр:

Моя встреча с графом Шверин-Крозигком была устроена Клаусом Боррьесом и одним промышленником. В первый раз мне представилась возможность изложить наше дело имперскому министру. Разговор был долгий. Шверин-Крозигк ставил политические и, в особенности, экономические вопросы, касающиеся занятых восточных областей. Он расспрашивал о самом Власове и о его непосредственных советниках. Наконец, он поднял проблему восточных рабочих, вопрос об их специальном значке, – о клейме, как он сказал, поставленном на людях, работающих фактически также на Германию. Министр резко отмежевывался от «теории об унтерменшах» и возмущался лозунгом о «русских, жидах, поляках и прочем сброде». Эти лозунги были в ходу в его собственном министерстве; но парадоксальным образом он утверждал, что только под прикрытием таких лозунгов можно было делать что-то положителное.

Что отнюдь не удивительно, без старого немецкого государственного аппарата в Германии был бы полный зоопарк уже к 35-ому году. Колбасники умеют шагать маршем и бить витрины еврейских магазинов, но вот к управлению государством совершенно необучены. В принципе Гитлер -- это тот же Ленин, только пишедший к власти легальным путем. Итог творчества, впрочем, идентичный.

И действительно, гитлеры приходят и уходят, а люди остаются:

Один офицер высокого ранга и убежденнейший нацист, во время обмена мнениями, в резкой форме набросился на адъютанта Кёстринга ротмистра фон Герварта (который очень неодобрительно относился к расистским теориям национал-социалистов):

– Похоже на то, господин фон Герварт, что вы отождествляете себя с проеврейскими установками этих бывших русских большевиков. Почему, собственно, вы это делаете?

– Потому что я, как я уже подробно изложил, разделяю точку зрения этих людей, – холодно ответил Герварт. – И еще, впрочем, потому, что я не хочу все этим временным вздором погубить мою будущую карьеру.

И ФРГ и, тем более, ГДР были собраны из аппарата нацистской Германии. Восточная Германия даже в большей степени, если вспомнить генезис ее силовых структур.

Даже в деталях:

Моя семья жила в Познани, но связи у нас уже не было. Позже я узнал, что она покинула Познань 20 января. Накануне отъезда жена просила о разрешении на выезд для нашей 14-летней дочери. Взбешенный партийный фанатик заорал на нее: «Девчонка может же лить кипяток в щели советских танков!»

А немцам был нужен другой человек:

Когда же я поднял вопрос – не подготовить ли встречу его с Власовым, Кёстринг отклонил это предложение:

– Власов стал пугалом для «фюрера» и господ на верхах ОКВ. Поэтому я предпочитаю выполнять мои чисто солдатские и человеческие обязанности без связи с ним. Никто не сможет мне потом сказать: «И ты, Брут!» И ты, Кёстринг, зачарован этим русским. Лучше, если я его не буду знать.

Когда я позволил себе указать на популярность и на сильное влияние личности Власова на его соотечественников, он решительно возразил мне:

– Этому я не верю. В России военные никогда не были так популярны, как в Германии. Русские думают и чувствуют иначе. А факт остается фактом, что Гитлер не хочет ничего слышать о Власове. И если в будущем нам придется когда-нибудь опереться на какую-либо ведущую русскую личность, – что нужно было бы, кстати, сделть еще в 1941 году, – то мы должны будем найти другого человека.

Ну и Власов о своей позиции:

– Джордж Вашингтон и Вениамин Франклин в глазах Британского королевства были предателями, – сказал он. Но они вышли победителями в борьбе за свободу. Американцы и весь мир чествуют их как героев. Я – проиграл, и меня будут звать предателем, пока в России свобода не восторжествует над советски патриотизмом. Я уже говорил вам, что не верю, чтобы американцы стали помогать нам. Мы придем с пустыми руками. Мы – не фактор силы. Но когда-нибудь американцы, англичане, французы, может быть и немцы, будут горько жалеть, что из неверно понятых собственных интересов и равнодушия задушили надежды усских людей, их стремление к свободе и к общечеловеческим ценностям.

Андрей Андреевич, оказывается, у нас революционер.

Ну и такая свобода в России никогда не восторжествует. И это к лучшему. Поскольку черное всегда будет черным, а белое -- белым.

Сталин и Совок были и останутся говном как и человек, который добровольно хотел взять оружие и пойти воевать на стороне Гитлера против своего народа.

Что касается аргументации, то какие-нибудь ангажированные клоуны вроде Новодворской с покойной Политковской говорят аналогичные вещи.

Впрочем, нельзя спорить с тем, что генерал Власов стал жертвой обстоятельств. И это наша история. Трагедия России.

Все-таки коллаброционисты имели для своего решения определенные основания. Что печально.

Как Соловец в Инск превратился
Купил и прочитал очередной том Крапивина. Конволют (содержит тексты разных жанров, времени и дже типов). Начинается с очередного романа о Кристалле. Конечно, роза есть роза есть роза есть роза - крапивинские тексты несомненные инварианты одной темы, сюжета да и образов тоже. Впрочем,  эти инварианты тоже греют душу. Но кроме эстетического удовольствия было весьма интересно наблюдать как время отпечатывается на Кристалле - от гражданских войн и идеализма 90-ых до унылого регентства в Ампуле. Понятно,что один из мальчиков окажется императором (я только думал, что Грин, а не Май), но сцена явления офицерства, учености и депутатства - сильна. А про регента и сказать нечего. Он - пиписька (даже до звания х*я не дотягивает). Но если раньше ВПК надеялся на силу информации, то теперь уже увы... Никакие информационные взрывы не помогают.
Но главное для меня - образ Инска и Инского института спасательных служб. Не знаю специально Крапивин делал его похожим на НИИЧАВО и Соловец или это обман памяти, но сходство даже стилистическое налицо (кстати, с другой стороны - и на Великий Гусляр Булычева). Но! Уже не ищут всеобщего счастья и не синтезируют детский смех, а спасают, и экранируют (хотя студенты тоже готовы трудится без отдыха и срока). Инский институт - филиал ВОЕННОГО училища. А сам Инск, это ведь простой город Ново-Заторск, вынужденный уходить в другое измерение, сдвигаясь не в пространстве а во времени. Я сейчас это наблюдаю по Владимиру и, особенно по Мурому (Москва то как раз себя прежнюю уже почти извела) как НОРМАЛЬНЫЙ город куда-то сдвигается и маскируется. Как и нормальные люди, почему-то вынужденные изображать из себя ненормальных (например, милиционеры).
Дорога. Конечно, кто не знает, где эта дорога.
И я не знаю, где я - в Инске или Ново-Заторске. И где преподаю - в Хогвартсе или Запердяевском заборостроительном. Двоится все как-то. Не фокусируется 

Чайна Мьевиль эволционирует так быстро, что процесс захватывает дух. Формально "Шрам" - продолжение серии, начатой "Вокзалом потерянных снов", но автор не повторяется, не идет на поводу ждущего сиквелов читателя и расширяет мир до краев, перенося действие в другую сторону от роскошно описанного прежде, бесконечно разнообразного, набитого расами и происшествиями Нью-Кробюзона. "Шрам" - это заодно и преодоление идейного кризиса для Мьевиля - если "Вокзал" был идеалом формы, но недобирал в больших идеях, то "Шрам" - новый этап, шаг по лестнице вверх. Это интеллектуальная фантастика, написанная серьезно, продуманная, но ничуть не потерявшая в градусе приключений. Практически переворот.

Беллис Хладовин, лингвист и переводчик с верхнекеттайского, бежит из Нью-Кробюзона в колонии, расположенные в нескольких месяцах пути от города. Однако конечный пункт оказывается недостижим - "Терпсихорию" захватывают пираты из Армады, огромного плавучего массива объединенных кораблей, страны, рынка и дома одновременно, настоящего котла различных чудовищ и народов. Мьевиль себя ни в чем не ограничивает - здесь есть баталии, есть магия и технология, парапанк и язычество, драма и отстраненный взгляд на вещи. Помимо кактов, хепри и других знакомых рас можно встретиться с анофелесами (людьми-комарами), страшными и необъяснимыми пришельцами из Дженгриса, монстрами из глубин, вампрами, садомазохистами Любовниками и переделанными. Но важна даже не фантазия Мьевиля, а наполнение романа - его задумка грандиозна, это история о людях, которые стремятся к невозможному, и о людях, которые готовы сделать невозможное, чтобы с этим не столкнуться. Каждый герой совершенен, прекрасно и без лишнего усердия обрисован. Та самая точность, которая дается после долгой шлифовки. Заслуживает особенного вниания концепция управления вероятностями - оружие, разлом между мирами. Герои "Шрама" хотят совершенно разных вещей, но все оказываются на влекомой на край земли Армаде. Кто получит желаемое и какой ценой?
Совершенно замечательная книга.

Отдельное спасибо хочется сказать редактору и переводчику - читать текст настолько приятно, что забываешь об окружающем.

Листая книгу в руках, задумалась: как об этом рассказывать. Я не люблю стихи, ничего в них не понимаю, потому говорить «каким необычным я нашла сборник стихов Янины Вишневской» было бы глупо. С другой стороны, рассказывать о необъяснимых картинах Олега Пащенко, который проиллюстрировал книгу Янины, было бы тоже неверно. Начну с того, что называется книга (о которой я рискнула порассуждать) «Они разговаривают», это совместный проект Янины Вишневской и Олега Пащенка. Соответственно: она писала стихи, он вплетал их в свои рисунки, а все вместе это действительно заговорило. Для начала просто отделю то, что зацепило: - книгу невозможно цитировать, потому проговаривая строку, тянет кинуться объяснять, в какую картину она была помещена и под каким углом; - а строчки в этой книге летают, расползаются в разные стороны; прячутся в темных углах, внезапно выпрыгивают на свет, наползают на глаза, падают с края страницы;- книга откровенно страшная, мрачная, если хотите, «готичная», но тем завораживающая. Запомнилась строчка «ты уже внутри или еще на грани»… очень про саму книгу;- книгу можно бесконечно разглядывать, никогда не думала, но бывают книги, которые приятно вертеть в руках (как бы кощунственно это не звучало);- это необычная книга. Я впервые поняла, что это ужасно много. Это первая книга, которая заставила меня удивиться книге;- она мне НИЧЕГО не напомнила; не было в ней ничего, чтобы мне что-то напоминало, я ничего такого раньше не видела. Я уже говорила, что не люблю стихи, а тут так и не смогла разъять, выдавить строчки из книги, отделить их из своего сознания, они осторожно сползли в меня, проникли и спрятались во мне. Это самостоятельно существующая книга. И есть в этом какая-то магия, которая сводит меня с ума. Вот заставила написть об этом. И кто знает: хорошо это или плохо.

Павлова М. Писатель-Инспектор: Федор Сологуб и Ф.К.Тетерников. М.: Новое литературное обозрение, 2007. 512 с.Начну с того, что книга М. Павловой - безусловно замечательная. Конечно, она рассчитана не на широкого читателя, а вот человеку, который серьезно интересуется творчеством Ф. Сологуба, интересна. А уж специалисту - просто обязательна для чтения. Книга написана на основе защищенной в 2005 году докторской диссертации, которая в одном из интернет-каталогов каким-то волшебным образом оказалась помещенной в раздел психологических наук. Это дает некоторый формальный повод порассуждать о ней именно с позиции психолога.
Итак, в рамках своей книги автор ставит и решает три основные задачи. Во-первых, на основе новых архивных материалов осмыслить первое двадцатилетие творческой жизни Ф.Сологуба: начиная от раних, неопубликованных юношеских опытов и заканчивая романом "Мелкий бес". Во-вторых, опять же опираясь на сохранившиеся варианты, черновики и прочие подготовительные материалы к "Мелкому бесу", описать некоторые особенности творческого метода Сологуба. Замечу, кстати, что корпус этих материалов был подготовлен и опубликован М. Павловой в 2004 году в виде солидного восьмисотстраничного тома в серии "Литературные памятники". Наконец, третья задача, которая, впрочем, заявляется автором как первоочередная, - это воссоздание индивидуального психологического облика Ф. Сологуба на основе его художественного творчества и личных документов.
Что касается первых двух задач работы, то они вполне традиционны для филолога и для их решения можно воспользоваться уже существующим в этой области методическим инструментарием. На мой взгляд, компетентность М. Павловой в применении этого инструментария не вызывает сомнений, хотя тут судть следует, конечно, специалистам. А вот третья задача в отношении способов ее решения является намного менее определенной.
Прежде всего (и это вполне осознается автором), Ф. Сологуб, в отличие от многих своих современников — А. Блока, З. Гиппиус, В. Брюсова, М. Кузмина и других - практически не оставил после себя документов и свидетельств, которые обычно являются опорами в реконструкции жизненного облика писателя. Солоуб не оставил ни подробной автобиографии, ни воспоминаний, ни записных книжек. Его дневник был то ли утерян, то ли уничтожен. Статус т. н. "Канвы к биографии", которой пользовалась уже первый его биограф, О. Н. Черносвитова, не ясен, поскольку он по некоторым своим характеристикам скорее похож на развернутый план романа, следовательно не является автобиографией в прямом смысле и поэтому "вызывает сомнения в достоверности сообщенных в нем сведений" (с.9).
С другой стороны, Сологуб уникален в том смысле, что является одним "из немногих писателей, кто с таким почти маниакальным постоянством мог рассказывать исключительно о себе" (с.12). Признанным фактом является то, что все его творчество имеет автобиографический характер, и следовательно, дает достаточные основания для реконструкции реальных жизненных фактов. Но вот тут-то и возникает проблема, требующая внимания не только филолога, но, прежде всего, психолога: какую функцию выполняет художественное творчество в контексте реальной жизненной проблематики творческой личности.
Надо сказать, что эта проблема неявно возникает (и решается) любым филологом, который исследует, например, вопросы прототипов, или отыскивает те или иные "автобиографические мотивы". При этом, однако, для большинства исследователей она факультативна и они никак не касаются вопросов психологии художественного творчества, полагая (и отчасти справедливо), что это нарушит методологическую чистоту их работы. Но такая ситуация опасна вот в каком отношении: устанавливая, скажем, что тот или иной аспект художественного произведения имеет автобиографический прообраз в жизни писателя, мы неявно опираемся на совершенно определенное видение связи между фактом жизни и его отражением в творчестве. И не следует думать, что воздержание от прямой рефлексии законов этой связи позволит уйти от психологического объяснения. М. Блок в свое время по сходному поводу замечал: «Когда надо удостоверить, имел ли место в действительности тот или иной поступок, их (историков) тщательность выше всяких похвал. Когда же они переходят к причинам поступка, их удовлетворяет любая видимость правдоподобия – обычно со ссылкой на одну из истин банальной психологии, которые верны ровно настолько, насколько и противоположные им». Думается, что риск стать заложником "истин банальной психологии" есть и у филолога, особенно занимающегося вопросами творческой биографии.
М. Павлова, как мне представляется, более, чем кто-либо другой, осознает эту проблему. Дело в том, что именно в отношении Ф. Сологуба неадекатность обыденных психологических истолкований взаимосвязи творчества и жизненной проблематики видна невооруженным взглядом. В главе 10 она целыми страниами цитирует мнения, размышления, домыслы его друзей и недоброжелателей. Они, в сущности, сводятся к одному, весьма простому умозаключению: коль скоро смысловым "ядром" творчества Сологуба является "сладострастное копание в извращенностях полового безумства" и - более конкретно - садо-мазохистские сюжеты разного характера, следовательно, он, несомненно, человек глубоко порочный и извращенный. Иными словами, верно, что "Сологуб=Передонов". Ну, или мягче: Передонов - порочная сторона личности Сологуба, его, так сказать, Тень.
М. Павлова, конечно, не разделяет подобного упрощенного толкования. Но, с другой стороны, игнорировать проблему соотнесения жизненной проблематики и художественного произведения, в случае Сологуба, невозможно. Решение, принятое автором, кажется односторонним, но, в то же время, единственно врным в данной ситуации. М. Павлова, с одной стороны, вообще по возможности воздерживается от суждений о том, какие же, собственно, психологические функции выполняло в случае Сологуба его творчество, но, с другой, как последовательный эмпирик, не измышляющий гипотез, тщательно фиксирует факты. Эта особенность книги очень хорошо заметна, если сопоставить ее с более ранними статьями автора по той же проблеме. Так в статье 1993 (De Visu. 1993. №9 (10)) года она с журналистской легкостью рассуждает о "садо-мазохистском комплексе", переходя от подкрепленных сомнительными ссылками клинических рассуждений к садической и мазохической поэтике, и "мазохическим" и "садическим" текстам Сологуба в частности. В книге ничего такого, конечно, нет. Психологическая и психиатрическая терминология сведена к минимуму, а Ж. Делез так и вовсе вымаран по причине методологической сомнительности его рассуждений о мазохизме. Лишь в нескольких местах М. Павлова допускает несколько вольное использование психоаналитической терминологии. Так, она, например, пишет что статью Сологуба "О телесных наказаниях" "можно рассматривать как сублимацию садомазохистского комплекса, сформировавшегося у него (Сологуба) в раннем детстве" (с.55), а "в поэме "Одиночество"... Сологуб сублимировал свои юношеские фобии" (с.69). Эти суждения, вообще говоря, скорее затуманивают суть дела, поскольку неясно, что же автор имеет в виду.
Самоограничения, введенные М.Павловой, на мой взгляд, идут книге на пользу, поскольку совершенно отчетливо позволяют понять пределы филологического подхода к исследованию писательской биографии. Вместе с тем, это позволяет психологу осознать и сформулировать ракур своего собственного исследования: выяснение функции художественного творчества в решении жизненных проблем писателя. И тем самым внести свой вклад в разгадку «непостижимой тайны личности» Ф. Сологуба, возможно, дать свой ответ на вопрос не только «как Федор Кузьмич Тетерников стал Федором Сологубом» , но и почему он им стал.

Итак, эту страшную (внешне) книгу (почему-то её обложка не рождает симпатию, хотя ничего такого нет), я прочитала. Почти всю. Это окрошка (винегрет) из авторов разных направлений, стилей, убеждений и пр. Жанры собраны тоже разные. От рассказа до торопливой статьи. Нечто альманаховое. Но в целом это достаточно любопытное чтение. Чем-то напоминает показ мод: можно так, а можно и эдак